Фуко простыми словами: власть, надзор и кто решил, что считать нормальным

Фуко (1926–1984) писал книги, которые формально выглядят как история: история безумия, история клиники, история тюрьмы, история сексуальности. Но история у него — не «как было раньше». Это инструмент диверсии: он показывает, что наши самые очевидные, самые естественные понятия имеют дату рождения. А у чего есть дата рождения, у того может быть и дата смерти.

Отсюда и раздражение. Одни считали его неисторичным историком, другие — недостаточно систематичным философом. Сам он от ярлыков уворачивался всю жизнь и просил не спрашивать, кто он, и не требовать от него оставаться неизменным. Удобная позиция для человека, который потом трижды поменяет взгляды.

Мишель Фуко, философия которого выросла из архивов, не любил больших слов вроде «Человек», «Разум», «Природа». Он смотрел на мелочь: расписание в казарме, планировку класса, формуляр в больнице. Из мелочи, по его мысли, и собирается то, что мы потом называем эпохой.

Обычно власть представляют как большой запрещающий палец: есть тот, у кого власть, есть тот, у кого её нет, и первый второму что-то не разрешает. Фуко говорит: это описание не то чтобы ложное, оно просто устаревшее и очень бедное. Так работала власть суверена, который мог казнить. Современная власть казнить не хочет — она хочет, чтобы вы функционировали.

Разница вот в чём. Запрещающая власть тратится: ей нужны стражники и эшафоты. Производящая окупается, потому что создаёт полезное. Школа не запрещает вам быть неграмотным — она производит грамотного человека с почерком, осанкой и понятием о том, что такое «списывать». Завод не запрещает лениться — он производит рабочего, который умеет вставать в шесть.

И вот тут главное, ради чего вообще стоит читать Фуко. Власть производит знание, а знание обратно укрепляет власть. Чтобы управлять школьниками, надо их измерить: успеваемость, внимательность, поведение. Из измерений рождается педагогика — настоящая наука с настоящими открытиями. А педагогика даёт новые способы измерять. Это не заговор. Это петля.

Самый наглядный бытовой пример — медицинская карта. Никто не создавал её ради порабощения. Но карта требует граф, графы требуют категорий, категории требуют, чтобы вы в них поместились, и в какой-то момент человек начинает описывать себя языком собственной карты. «У меня тревожность» звучит как факт о теле, хотя это ещё и факт о графе.

Паноптикум придумал не Фуко, а Иеремия Бентам — английский реформатор, искренне желавший добра. Проект тюрьмы: кольцо камер, в центре башня. Из башни видно каждую камеру, из камеры башню не видно — там жалюзи. Заключённый не знает, смотрит ли надзиратель именно сейчас. И потому вынужден вести себя так, как будто смотрит. Всегда.

Гениальность конструкции — в экономии. Надзиратель может уйти пить чай, уехать в отпуск, может вообще не существовать; башня работает и пустая. Власть, как выражается Фуко, становится видимой, но непроверяемой. Именно этот зазор и делает всю работу.

Обычно из этого делают вывод «за нами следят, всюду камеры, оруэлловский кошмар». Это ровно тот случай, когда карикатура убивает мысль. Оруэлл пугает наблюдателем. Фуко пугает тем, что наблюдатель не нужен: надзиратель переезжает внутрь, снимает там комнату и живёт годами, даже когда башню давно снесли. Человек становится собственным конвоиром — и обычно куда более строгим.

Проверьте на себе. Опенспейс: никто конкретно не смотрит вам в монитор, но спина держится прямее, а вкладка с рецептом сырников сворачивается сама. Мессенджер показывает «в сети» — и вот вы уже сочиняете, почему прочитали сообщение и не ответили за три минуты, хотя вас никто не спрашивал. Счётчик шагов вибрирует на 9 400, и вы идёте наматывать круги по коридору перед человеком, которого нет, ради цифры, которую никто не увидит.

Самая честная версия — мысль «а вдруг кто-то прочитает мою переписку». Не читают. Но вы уже слегка редактируете себя заранее, на всякий случай, для гипотетического читателя. Вот это и есть паноптикум: не камера, а внутренний редактор, работающий с опережением. Он же узнаётся в самой обыденной сцене: человек пишет сообщение в рабочий чат и переписывает его четыре раза — не потому, что первый вариант был плохим, а потому, что тот был слишком его собственным.

Книга «Надзирать и наказывать» открывается сценой, которую нет смысла пересказывать в подробностях: это чудовищно долгая публичная казнь 1757 года. А через несколько страниц идёт тюремное расписание начала XIX века — подъём, молитва, работа, приём пищи по минутам. Между этими двумя документами меньше века. И это, по Фуко, не история прогресса, а история смены техники.

Старое наказание било по телу и делало это на площади: смысл был в зрелище, в демонстрации силы государя. Новое наказание тело не рвёт — оно его расписывает. Дисциплина занимается тем, где вы стоите, когда встаёте, куда смотрите, как держите перо. Тело не уничтожают, а тренируют, и тренированное тело оказывается несравнимо полезнее изувеченного.

Ключевой поворот Фуко — что тюрьма не уникальна. Та же сетка приёмов работает в казарме, школе, больнице, на фабрике: разделить пространство на клетки, разбить время на отрезки, ранжировать, экзаменовать. Экзамен для него — центральная процедура: он одновременно проверяет вас и производит про вас документ. С этого документа начинается ваша личная история в чужих руках.

Тут напрашивается второе возражение общему месту. Принято говорить: тюрьма провалилась, она не исправляет, рецидив огромный, реформа не удалась. Фуко отвечает жёстче и интереснее: а если тюрьма не провалилась, а делает ровно то, для чего пригодна, — производит опознаваемый, учтённый, управляемый слой «преступников», удобный в качестве постоянного объекта надзора? Не обязательно с ним соглашаться. Но переворот вопроса — то, чему у него стоит поучиться.

Вот линия, ради которой Фуко и стоит на полке у практикующих психологов. Одно и то же человеческое состояние в разные эпохи описывалось радикально по-разному: сначала как грех — вопрос духовника и покаяния; потом как болезнь — вопрос врача и лечения; потом как идентичность — вопрос самоопределения и прав. Три рамки, три инстанции, три словаря. И каждая эпоха была уверена, что уж она-то наконец видит суть.

Меланхолия была особым состоянием души, потом стала депрессией с критериями и шкалами. Тоскующая вдова XIX века и человек с диагнозом сегодня — не обязательно разные внутренние реальности, но точно разные способы эту реальность назвать. А название решает, кто вами занимается: священник, психиатр, юрист или никто.

Здесь сразу возникает возражение, и оно приходит в голову любому здравому человеку: «значит, страдание придумали?» Нет. Совсем нет. Страдание абсолютно реально, оно не становится менее тяжёлым оттого, что рамка описания историческая. Историчны не слёзы — историчны рубрики, в которые их складывают. Это разные вещи, и путать их — самая частая ошибка в разговорах о Фуко.

Практическое следствие простое и довольно освобождающее. Когда вы говорите «я ненормальный», вы делаете утверждение не о себе, а о расстоянии между вами и линейкой, которую держат в руках люди вашего времени. Линейка не выдумана из воздуха — она собрана из статистики, медицины, морали и удобства. Но она не природный закон, и разница между «я не такой» и «я плохой» проходит ровно здесь.

Теперь неприятное. Фуко даёт оптику, но не даёт инструкции — и это надо проговорить прямо, потому что его читатели регулярно достраивают то, чего в тексте нет.

Он не предсказывает, как будет лучше. У него практически нет положительной программы: он умеет показать, откуда взялась рамка, и почти никогда не говорит, какой должна быть правильная. Если вы ждёте от философии проекта справедливого общества — это не тот автор. Он диагност, а не архитектор.

Он не даёт критерия. Если любое знание сцеплено с властью, чем ваша критика лучше того, что вы критикуете? Это классическое возражение, и Фуко от него до конца не отбился. Честный ответ: критика не претендует на позицию вне игры, она расшатывает то, что казалось вечным.

И главное предостережение. Из «понятие нормы исторично» не следует «диагнозы — фикция, лечиться не надо». Этим выводом злоупотребляют, и для человека в тяжёлом состоянии он прямо опасен. Критиковать можно рамку, институт, язык, отношение — но не отменять помощь. Философия объясняет, откуда взялась категория; она не выводит человека из депрессивного эпизода. Психология не заменяет терапию, а Фуко не заменяет ни того, ни другого. Если вам плохо и это длится — вот здесь про то, когда пора к специалисту.

И снова стоит пойти против общего места. Фуко в массовом изложении — мрачный автор, у которого всё есть власть и деваться некуда. Но это ранний и средний Фуко, а он менял позиции, и не косметически.

К концу жизни он занялся античностью и обнаружил там то, что назвал «практиками себя»: техники, которыми человек работает над собой не по приказу и не ради нормы, а как над материалом. Ведение дневника, разбор прожитого дня, письма другу, тренировка внимания, самоограничение как форма мастерства. Он даже говорил об «эстетике существования» — жизни как о вещи, которую можно сделать, а не только прожить.

И вот сюрприз: это почти буквально стоический набор. Вечерний разбор дня у Сенеки, записные книжки Марка Аврелия, различение зависящего и независящего — Фуко читал их всерьёз и уважительно. Ирония в том, что философ, разобравший дисциплину по винтикам, под конец пришёл к добровольной самодисциплине. Разница между ними — в источнике: одна норма приходит извне и выдаёт себя за природу, другую вы выбираете, зная, что выбираете.

Это, пожалуй, самый ценный его поворот. Забота о себе у позднего Фуко — не оправдание для сбежавшего от институтов индивидуалиста, а способ занять позицию по отношению к тому, что вас производит. Больше про этот способ — в гиде по стоицизму.

С какой книги Фуко начать?

С «Надзирать и наказывать» — она самая связная и самая читаемая, и именно там паноптикум разобран целиком. «История безумия» мощнее, но тяжелее и полна архивных деталей. «Слова и вещи» лучше отложить: это блестящая книга, на которой сдаётся большинство первых читателей, особенно в двадцать лет.

Фуко о власти кратко — как пересказать за минуту?

Власть не сосредоточена наверху, а распределена по практикам и отношениям. Она не столько запрещает, сколько производит: знание, категории, привычки, типы людей. И она эффективнее всего тогда, когда её не видно, потому что вы уже применяете её к себе сами.

Идеи Фуко простыми словами — это вообще применимо в жизни?

Применимо ровно в одном месте: заметить, где вы себя измеряете, и спросить, чья это линейка. Не чтобы отменить все нормы — это ни к чему хорошему не ведёт, — а чтобы отличать свои требования от впитанных.

Фуко — это про то, что мы все в матрице?

Нет, и это самое частое искажение. Матрица предполагает, что снаружи есть настоящая реальность и правильный вы, которого обманывают. У Фуко такого «настоящего вас» до всяких практик просто не лежит — вы и есть результат того, что с вами делали. Печальнее матрицы, зато честнее, и оставляет работу: не проснуться, а переделать.

---

Вот типичный случай, на котором механика видна лучше, чем в книге. Человек ставит приложение, которое считает всё: часы сна, шаги, «продуктивные минуты». Через месяц обнаруживается, что он ложится в постель в 23:10 — не потому что хочет спать, а потому что после 23:15 приложение рисует красную полосу. Сна при этом нет. Есть лежание в темноте и соблюдение режима ради графика, на который, кроме него самого, никто не смотрит.

Дальше самое любопытное. Башня в этой сцене лежит в кармане, надзирателя в ней нет вовсе, а строится человек всё равно — и строится добросовестно. Когда приложение удаляют, первую неделю обычно накрывает тревога: никто не считает, значит, вдруг всё идёт неправильно. Именно эта тревога и есть самый честный диагноз происходящего. Смежная история — про наблюдение и самодиагноз.

Попробуйте сегодня: возьмите одну фразу, которую вы говорите себе про себя — «я слишком медленный», «я недостаточно собранный», «я странный», — и допишите к ней вопрос: «по чьей мерке?» Вслух или на бумаге, тридцать секунд. Не надо решать, справедлива ли мерка. Достаточно обнаружить, что она чья-то и у неё есть история — этого хватает, чтобы фраза перестала звучать как приговор природы.

Связанные материалы:

• Ницше простыми словами — прямой предок Фуко: генеалогия морали, из которой выросла вся его манера копать под очевидное.
• Сартр и свобода — противоположный полюс: там человек обречён быть свободным, здесь он произведён обстоятельствами.
• Вина и стыд — что происходит с человеком, когда внутренний надзиратель обживается всерьёз и начинает выносить приговоры.