Когда внутри что-то уклоняется: читаю «Кысь»

Вроде бы всё как всегда

Мне нравится, как быстро обычная беседа в этом тексте становится неуютной. Ничего особенного не происходит: люди разговаривают, размышляют, сомневаются. Но внутри уже начинается странное движение.

Сначала припечёт в сердце. Вокруг этого печева — кольцо холода. Потом отзывается спина, тянет за ушами, слюна горчит. Состояние собирается не из психологических терминов, а из ощущений, которые невозможно отодвинуть от себя.

«Это внутри чего-то уклоняется… а может, это философия».

Одно смешное слово — «философия» — вдруг становится названием для всего, что человек пока не умеет объяснить.

Когда первым говорит тело

В этом фрагменте тело знает о состоянии раньше, чем мысль находит для него название. Сердце, холод, спина, уши, горечь — каждая деталь добавляет новый слой, но не приближает к диагнозу.

Можно пожаловаться другому человеку, но и в ответ получить только странное предположение. В мире «Кыси» объяснение легко звучит почти нелепо — и всё же оно не нелепее самого ощущения, которое невозможно показать.

Мне здесь слышится очень узнаваемая вещь: человек может долго не понимать, что с ним, но тело уже описывает происходящее собственным языком.

В те времена тоже страдали

После первого фрагмента мне хочется сказать отдельно: видите, в те времена тоже страдали. Сейчас модно говорить, будто раньше некогда было страдать, а депрессию придумали совсем недавно.

Нет. Люди страдали всегда. Просто говорили об этом другими словами, объясняли иначе и далеко не всегда получали помощь. Моё короткое замечание в видео звучит резко, но мысль простая: отсутствие современного названия не означает отсутствия самого состояния.

Мир, где у каждого могут быть «последствия»

Во втором фрагменте настроение меняется. Бенедикт боится, что из-за неудачно поставленных столбов получит прозвище на всю жизнь. В этом мире прозвища бывают жестокими и телесными: они замечают привычку, странность, след какого-то особенно дурного «последствия».

«Последствия» в романе — часть новой нормы. У кого-то есть перепонки, чешуя или иная особенность. А у Бенедикта, как он убеждает себя, никаких последствий отродясь не было.

Но чем настойчивее он доказывает собственную нормальность, тем страннее становится сам портрет. Проверка превращается в подробную инвентаризацию тела.

Пальцев сколько надо, нос один

Бенедикт пересчитывает себя почти как имущество. Лицо чистое, румянец здоровый, тело крепкое. Пальцев столько, сколько надо. Нет перепонок и чешуи. Ногти розовые, нос один, глаза два, зубов много.

Дальше взгляд проходит по волосам, бороде, животу, груди, пупу — всему, что должно находиться на своём месте. Получается очень смешно, грубо и одновременно тревожно.

Всё на месте. Всё можно пересчитать. Значит ли это, что со мной всё нормально?

Именно чрезмерная подробность выдаёт сомнение. Если нормальность действительно очевидна, зачем так тщательно проверять каждый палец, каждый волос и единственный нос?

Почему я читаю это вслух

В «Кыси» язык не просто описывает выдуманный мир — он сам становится этим миром. Слова звучат знакомо, но слегка сдвинуты. Смешное соседствует с неприятным, высокое слово «философия» — с изжогой, а уверенность в собственной нормальности — с почти анатомическим досмотром.

Я не хочу превращать эти фрагменты в школьный разбор. Мне важнее дать услышать, как они звучат. В первом человек ещё не знает, что с ним происходит. Во втором он слишком старательно доказывает, что с ним всё в порядке.

Между этими сценами и появляется моя «Кысь»: что-то невидимое, смешное и тревожное, что ходит рядом с привычной жизнью и иногда отбрасывает на неё тень.